Важные новости

Заначка Берии. Как чекисты Москву заминировали и мины «забыли»

25.12.2019  /  Категория: Общество  /  0 комментариев


"Клады", зарытые чекистами еще в 1941 году с целью "обороны Москвы", десятилетиями угрожают безопасности российской столицы.

Лаврентий Берия

Лаврентий Берия, коллаж

10 июля 2005 года строители, расчищавшие фундамент снесенной гостиницы "Москва", наткнулись на клад, содержимое которого ошарашило саперов: десятки ящиков тротила. Всего найдено свыше тонны взрывчатки, 1160 кг. Этого количества хватило бы для того, чтобы при взрыве от здания Госдумы и Исторического музея остались руины, торговый центр под Манежной площадью был погребен, равно как был бы уничтожен и узел метро, где сходятся три ветки.

Московское ГУВД заявило, что "на этом месте взрывчатка только складировалась" и находка "не представляет опасности", поскольку-де она лежала там давно, отсырела и саморазложилась. Однако отличительная черта тринитротолуола состоит как раз в том, что с годами он не отсыревает и не устаревает, а становится еще более чувствительным, взрывоопасным и непредсказуемым. Но все эти технические детали теперь уже не столь существенны, поскольку взрывчатку уничтожили. Важнее иное: кто, когда и зачем заложил все это в самом центре столицы? И почему ее вынули только в начале XXI века?

На все эти вопросы власти до сих пор так и не дали ответа. Единственная версия – все это осталось со времен минирования Москвы осенью 1941-го – была высказана неофициально. Такое поведение властей, столичных и федеральных, не могло не настораживать. Ведь тогда автоматически возникает серия иных вопросов: если это "подарок" из 1941 года, выходит, заминированную тогда Москву полностью так и не разминировали? Почему? И почему спецслужбы столько лет ничего не делали для разминирования города, почему молчали о минах, рискуя жизнями тысяч людей? Зияющую лакуну в официальной информации тотчас заполнили байки и слухи. Стали говорить даже о том, что гостиницу "Москва", мол, собирались поднять на воздух после того, как немцы займут город и в отеле с видом на Кремль разместится аппарат Геббельса. А Большой театр, в свою очередь, планировали рвануть во время нацистского торжества по случаю занятия Москвы.

Правда проще. Никто не собирался ждать, чтобы крутануть взрывные машинки, когда в тех или иных зданиях разместятся нацистские штабы: всё заминированное должно было взлететь на воздух при первом же появлении немцев возле этих объектов. А уж что будет в городе после битвы, Сталина тогда не волновало…

"Приказано минировать!"

В октябре 1941 года в Москве царила паника, и вопрос о сдаче города считался почти решенным. Первые немецкие мотоциклетные разъезды уже маячили в районе Химок и Речного вокзала, а резервов, чтобы закрыть брешь в обороне, не было. Те же, что имелись, должны были, по замыслу, вступить в бой в самый последний момент и в самом центре города: возле Красной площади. Посему Сталин, готовясь к эвакуации из Москвы и прикрывшись соответствующим постановлением ГКО (№ 740 сс от 8 октября 1941 г.), отдал приказ о "проведении специальных мероприятий": минировании не только дальних подступов к городу и стратегических объектов, но и всех трасс, по которым немцы могли кратчайшим путем пройти к Кремлю. В первую очередь речь шла о минировании Ленинградского шоссе, Ленинградского проспекта, улицы Горького (Тверская) и других "танкоопасных" улиц – это нынешние Большая Дмитровка, Большая Никитская, Воздвиженка и, возможно, Знаменка.

И вся эта огромная территория вошла в зону ответственности ОМСБОН – отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД СССР: она её минировала, она же должна была её оборонять, она же – взорвать. Непростая эта бригада находилась в непосредственном подчинении старшего майора госбезопасности Павла Судоплатова, возглавившего 3 октября 1941 года 2-й отдел НКВД (террор и диверсии в тылу противника). Отдел только руководил, а вот в задачу спецподразделения как раз и входили "практические занятия": бригада стала центром по подготовке и заброске в немецкий тыл спецгрупп НКВД и штучных "специалистов" аналогичного профиля.

Нацеливали бойцов ОМСБОН почти исключительно на диверсии и террор: пробраться к объекту, заминировать, взорвать. Или, если повезет, застрелить каких-то чиновников. Эта бригада специального назначения, формально существующая с 15 октября 1941 года, на деле формировалась не на пустом месте и не тогда. Ещё в самом начале войны во была создана т.н. Особая группа при наркоме внутренних дел во главе с Судоплатовым. При этой Особой группе создают и войска соответствующей направленности (планировали развернуть, как минимум, две бригады), в штатном расписании не значащиеся. Однако и эта группа, в свою очередь, возникла на базе другой структуры, также глубоко законспирированной и сугубо диверсионно-террористической: не позже чем с 1929 года в недрах Лубянки существует некая специальная группа, служебным приказом не оформленная, подчиненная лично начальнику ОГПУ (с 1934 года – наркому внутренних дел СССР). Одно из её тогдашних неофициальных наименований – "группа Яши", по имени её тогдашнего шефа, Якова Серебрянского, одного из главных чекистских террористов-ликвидаторов тех лет. По приказу высшего руководства ОГПУ-НКВД группа занималась как ликвидациями за рубежом, так и негласной чисткой "дома", убирая тех, кого открыто уничтожить было не с руки. В 1930-е годы их обозначили почти официально: они стали именоваться Специальной группой особого назначения.

Вся эта информация необходима для понимания дальнейшего: те, кто непосредственно отвечал за минирование Москвы и руководил спецминерами – не просто чекисты, а люди с определенной выучкой и богатой практикой – сугубо диверсионно-террористической. Потому и операция минирования Москвы проводилась не как войсковая диверсия, а по всем канонам сугубо законспирированной диверсионной акции спецслужб.

Из мемуаров Павла Судоплатова "Разведка и Кремль": "Наши люди заняли позиции в Доме Союзов, в непосредственной близости от Кремля. В этот критический для судьбы столицы момент наша бригада была, пожалуй, единственным боеспособным формированием, имевшим достаточное количество мин и людей, способных их установить. По прямому указанию Генерального штаба и лично Жукова мы минировали дальние подступы к Москве…".

У Судоплатова откровенная неточность: никакой Жуков и Генштаб ему и его диверсантам были не указ. Поскольку подчинялся Судоплатов исключительно своему наркому, т.е. Лаврентию Берии. Однако важно в словах Судоплатова его признание, что лишь в ОМСБОН тогда было "достаточное количество мин и людей, способных их установить".

Доступных документов на предмет того, как и чем занимались бойцы бригады в те осенние дни 1941 года, практически нет. Даже те документы, что до поры числились в архиве в открытом доступе, вдруг были вновь засекречены в начале 1980-х годов. Как, например, некая написанная от руки в 1944 году сводная таблица – подготовительный материал к отчету о деятельности бригады за годы войны. Как раз там и есть графа "Деятельность бригады в период обороны Москвы". Пункт номер один – "Обеспечение революционного порядка на улицах Москвы": весь центр города был отдан ОМСБОНу. Тот и оборудовал две огневые точки на Красной площади: на храме Василия Блаженного установили фугасный огнемет, на Арсенальной башне – пару станковых пулеметов. Еще одна огневая точка находилась в районе нынешнего совместного выхода на станции метро "Театральная" и "Площадь Революции" – двухорудийная противотанковая батарея. Весь прилегавший район, от площади Маяковского и до центра, патрулировал ОМСБОН. Как конкретно обеспечивался порядок на улицах, показано в фильме "Рожденная революцией": народу тогда было расстреляно немало, поскольку "паникеров", которые говорили, что немец уже возле Москвы, ставили к стенке без излишних формальностей...

Вторым же пунктом после патрулей значится следующее: "Подготовка спецмероприятий по личному устному указанию Наркома Внутренних Дел". Каких именно мероприятий? А вот про это ни слова, хотя под них уже выделена группа комсостава ОМСБОНа под командованием майора Шперова – начальника инженерной службы бригады. Майора даже на время специально отозвали с Ленинградского шоссе, где под его руководством шла установка минных заграждений – управляемых фугасов и минных полей. Он возглавил группу примерно из двух десятков командиров (рядовых бойцов ОМСБОН к этому сугубо секретному делу пока ещё не подпускают). Им выделяют километры шнура, бикфордова и детонирующего, огромное количество взрывателей и тонны взрывчатки.

Известны и другие документы, но их немного. Боевой приказ № 1 от 15 октября 1941 года по ОМСБОН: "… Противнику удалось занять города Можайск и Малоярославец… ОМСБОН, составляя резерв 2-й мотострелковой дивизии войск НКВД, к 7.00 16.10.1941-го занять районы: Площадь Свердлова [Театральная], Красная площадь, площадь Маяковского в готовности действовать в направлениях: Ржевский вокзал [Рижский], Ленинградское шоссе, Волоколамское шоссе…".

Другой документ процитируют лишь однажды (см.: Зевелев А. И., Курлай Ф.Л., Козицкий А. С. Ненависть, спрессованная в тол. М., 1991), и там речь о том, что первый приказ на минирование диверсанты НКВД получают 7 октября 1941-го. А две группы командиров направлены "для выполнения специального задания командования на территории г. Москвы": "…7 октября 1941 года бригаде было приказано организовать отряд подрывников для минирования важных объектов и сооружений государственного и оборонного значения в Москве… Во главе группы подрывников были поставлены старший лейтенант Жулябин, комиссар Потапов и начальник штаба капитан Сорока. В неё были включены две роты – старшего лейтенанта Мансурова и старшего лейтенанта Лазнюка. С 8 октября по 20 ноября 1941 г. были проведены большие военно-инженерные … работы… в Москве и Подмосковье. Важные стратегические объекты столицы были заминированы". Вот это практически и все, что оказалось возможным проследить по документам открытого доступа.

Однако даже по этим скупым строкам кое-что можно вычислить: минирование столицы – факт задокументированный, мероприятие проводилось в дни нараставшей паники, в начале октября. А вот где, что и как конкретно было заминировано, не обозначено. Однако ясно, что в зоне ответственности бригады, в самом центре Москвы, заложены тонны и тонны взрывчатки. Иных способов выполнить полученный приказ – удержать центр Москвы – у ОМСБОН просто не было: несколько тысяч организованных, но достаточно слабо обученных и легковооруженных бойцов. Из тяжелого вооружения – лишь два орудия! Как удержать позиции, если нет танков, артиллерии? Только используя взрывчатку, заранее заложив ее в тех местах, миновать которые враг не сможет.

Делалось все по личному, устному и совершенно секретному распоряжению Берии, который и определял конкретные объекты для закладки в зоне своей ответственности и через Судоплатова ставил конкретные задачи своим диверсантам: что и как должно быть заминировано, поскольку именно Лаврентий Берия и отвечал за центр столицы.

Павел Судоплатов был вынужден (почему именно "вынужден", скажем ниже) признать: "Наша бригада заминировала в Москве ряд зданий, где могли бы проводиться совещания высшего немецкого командования, а также важные сооружения как в столице, так и вокруг нее. Мы заминировали несколько правительственных дач под Москвой (среди них, правда, не было дачи Сталина)...".

Судоплатов сетует, как чрезвычайно трудно оказалось выполнить этот приказ: "Когда в октябре 1941 года меня вызвали в кабинет Берии, где находился Маленков, и приказали заминировать наиболее важные сооружения в Москве и на подступах к ней, такие, как главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, некоторые жилые здания, некоторые станции метрополитена и стадион "Динамо", взрывчатка должна была быть готова уже через двадцать четыре часа. Мы трудились круглые сутки, чтобы выполнить приказ".

С этим свидетельством мероприятие обретает некую схематичность: есть устный (т.е. не задокументированный) и сверхсекретный приказ Лаврентия Берии, отданный исполнителю – Судоплатову. Роль Маленкова, присутствовавшего при том разговоре, понятна, поскольку член Политбюро, курировавший органы госбезопасности, должен был засвидетельствовать, что никаких секретов от партии у Берии нет, никаких тайных диверсионных замыслов за спиной он не вынашивает. Да и Судоплатов – матерый специалист диверсионно-террористического профиля, не первый день работающий с Берией, тоже прекрасно знал, что нужно говорить в присутствии такой фигуры, а что ему приказывает нарком на самом деле.

И больше никаких бумаг, даже выдача минерам материального имущества – той же взрывчатки, никак не зафиксирована. Конкретные приказы тот же Судоплатов отдает уже своим подчиненным точно так же, как и ему нарком: устно и без свидетелей. Командиры групп, в свою очередь, тоже обходились без лишних формальностей, блюдя только нормы секретности и конспирации: никаких карточек минирования, никаких схем, всё только в голове – "мы поставили, а вынимать, пока нам не прикажут, не будем..." Да и вообще в этой хитрой бригаде документация всегда велась совершенно не так, как в обычных частях, а по принципу "два пишем, восемь – в уме". Слишком многие вещи выполнялись исключительно на основании устных распоряжений, которые не фиксировались. Минирование Москвы – именно тот случай. Что потом аукнулось.

Мин – нет?

Казалось бы, миновала опасность для Москвы, отогнали немцев, затем и вовсе войне конец – наверняка же все разминировали. Невозможно представить, чтобы забыли о тоннах взрывчатки, заложенной под ключевые здания и объекты – это же почти все вокзалы, подземные сооружения и коммуникации, правительственные дачи. При настороженном отношении Сталина ко всему, что было связано с террором, при его буквально животном страхе перед возможностью обратить этот опасный инструментарий против него, мог ли он забыть, как в 1941-м приказывал Берии заминировать половину Москвы? Он обязательно должен был спросить: "Лаврентий, а ты те мины снял, что тебе ГКО приказал поставить?". Так что мины, несомненно, сняли.

Но, как оказалось, не все. Судоплатов этот вопрос обойти не смог. Вспомнив в мемуарах, что именно ему "было поручено руководить минированием дорог и объектов в Москве и Подмосковье, чтобы блокировать немецкое наступление в октябре 1941 года под Москвой", Судоплатов невзначай обмолвился: "Но после того, как немцев отбили, мины были сняты, причем делалось все это под строгим контролем по детально разработанному плану".

Что же это за план и что за разминирование, если спустя десятилетия в подвалах возле Кремля обнаруживается заначка в виде тонны тротила?

Когда в 1953 году Судоплатова арестовали как "пособника Берии", едва ли не главное, что интересовало следователей, это как он со своими парнями Москву минировал. Террорист № 1 Советского Союза узнал, что обвиняется "ещё и в том, что планировал использовать мины, установленные на правительственных дачах, для уничтожения советских руководителей. Следователи заявляли, что мины могут быть приведены в действие дистанционным управлением по приказу Берии для уничтожения преемников Сталина. Всё это было грубым вымыслом".

А что ещё мог сказать в 1953 году генерал Судоплатов, спасая шкуру? Позднее, однако, он утверждал, что, когда в 1953 году группа специалистов обследовала правительственные резиденции в районе Минского шоссе, ничего не нашли. А кто искал? Судоплатов отвечает и на этот вопрос: "В прокуратуру был вызван мой заместитель полковник Орлов… он являлся начальником штаба войск Особой группы при НКВД и командовал бригадой особого назначения. Ему приказали обследовать совместно с группой сотрудников правительственные резиденции в районе Минского шоссе в поисках заложенных по моему приказу мин. Поиски продолжались полтора месяца, никаких мин не обнаружено". Но как Орлов мог что-то найти, если, найдись что, его тут же бы и убрали – по расстрельной статье о терроре, по которой обвиняли в то время и Судоплатова, и Берию. Все, кто хоть что-то знал о том минировании, в 1953-м должны были молчать, ибо любое слово могло быть истолковано против них: раз до того много лет молчал, значит, злоумышлял…

Берия сознавался во всем, в чём его просили сознаться, но о минировании следователи не выбили из него ни слова. Кто ещё мог знать? В цельном виде – никто, даже Судоплатов, который с 1943 года работал уже под другим наркомом и, зная, что и где заложено, вряд ли мог знать, какова дальнейшая судьба всех закладок, что именно сняли, а что – оставили до лучших времен. Лишь Лаврентий Берия обладал всей полнотой информации, решив в один прекрасный момент, что не стоит слишком уж буквально исполнять сталинский приказ о разминировании.

Дорога бомба к съезду

Рассказывает историк-архивист Александр Крушельницкий:

– В конце января или начале февраля 1981 года я работал в одном из важных государственных архивов, мне тогда пришлось много заниматься историей спецвойск, в том числе, и тех, которые участвовали в обороне Москвы. Поэтому я не очень удивился, когда меня вызвал начальник, поставив задачу обеспечить срочную подготовку материалов, связанных с обороной Москвы. Вхожу в кабинет, а там сидит полковник в форме инженерных войск. Меня представляют ему, а потом следует команда: "Поступаешь в распоряжение товарища полковника, он тебе поставит задачу, ты у нас человек знающий, болтать не должен".

Задачу мне тот полковник ставит в предельно общих чертах:

– В кратчайшие сроки по указанию директивных органов (т.е., ЦК КПСС) нам с вами, вдвоем, без привлечения кого-либо, надо максимум за три дня найти ту информацию, которая мне нужна.

– А какая информация нужна?

– Мне нужны документы дивизии имени Дзержинского, связанные с обороной Москвы в 1941 году, от сентября до ноября 1941-го. Пришлось товарища полковника разочаровать, сказав ему, что дивизия им. Дзержинского по данным, подтвержденным документально, с сентября по ноябрь 1941-го если и участвовала в обороне Москвы, то только в виде "драп-грабь-армии" – отходила по Волоколамскому шоссе за пределы Москвы, так что в обороне города не участвовала. В ответ полковник рявкнул: "Отставить! Выполнять, что сказано!".

Так мы больше дня угробили на поиски боевых успехов дивизии, которых не было. При этом было очевидно, хотя вслух и не произносилось, что интересуют полковника мероприятия, связанные исключительно с постановкой минно-взрывных заграждений. На следующее утро, когда я пришел на службу, полковник уже стоял в вестибюле и нервно топал каблучком. Из чего я сделал вывод: "директивные органы" действительно не дремлют и с полковника результат требуют. Когда мы вновь начали работу, он мне говорит: "Ну, ладно, ваши соображения".

Мои соображения заключались в том, что задача установления инженерных заграждений на подступах к Москве по Волоколамскому направлению, по направлению на Московское море и по Ленинградскому шоссе была поставлена лишь одной воинской части – Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения войск НКВД, которая тогда действовала в личном подчинении наркома внутренних дел Берии.

Тут полковник сразу заинтересовался: "А что же, – говорит, – вы раньше молчали?". На что я ответил, что тов. полковник не хотел слышать ни о чем, кроме дивизии им. Дзержинского, документы которой по инженерной части буквально перерыл носом. И тогда мы обратились к этой бригаде...

Когда мы с полковником всё это начали искать, я ещё не знал, что ищу. Видимо, товарища полковника эти "директивные органы" так настропалили по части секретности, что он боялся что-либо вообще сказать. В конце концов полковник отчаялся и понял: ему не выполнить задания, пока реальный исполнитель не будет знать свою задачу. Когда из трёх дней, отведенных на поиски, в запасе у него остался один, он раскололся. Услышанное шокировало.

Как это обычно водилось, перед готовящимся XXVI съездом КПСС проводилась очередная зачистка Москвы. Соответствующие службы проверяли весь центр города на предмет наличия-отсутствия там взрывных устройств. И вот в ходе совершенно рутинной проверки правительственных сооружений пришли в здание тогдашнего Госплана, там, где ныне Государственная дума. И совершенно случайно, при проверке электропроводки, в какой-то части подвала обнаружились непонятные лишние проводки, ни в какой из схем электропроводок не обозначенные. Кто-то из проверяющих, закрывая крышку электрощита, просто слишком сильно хлопнул ею. Отвалился кусок штукатурки, а за ним открылся пучок проводов, уходящий в никуда. Тут же выяснили: эти провода вообще никак не подходят к задействованной в здании проводке. Более того, кто-то из бывалых людей тут же понял, что дело нечисто: шнур вообще оказался не электрическим – это был детонирующий шнур, да ещё и немецкий, образца 1930-1940-х годов.

Всю проводку простучали и нашли "клад": в самых "интересных", опорных, местах подвала здания (который, между прочим, соседствует с сооружениями метрополитена) заложены огромные запасы взрывчатого вещества. Мне тот полковник сказал про несколько сотен килограммов, но теперь я в этом не уверен: могло быть и больше. Уж точно, что не меньше. Так или иначе, это было заложено так, что одновременный подрыв всего просто развалил бы здание Госплана на две стороны: одна часть завалила бы весь нынешний Охотный ряд до гостиницы "Москва", вторая – улицу Горького до гостиницы "Националь".

В общем, когда сотрудники КГБ простучали это дело, вызвали они отчего-то специалистов из Главного военно-инженерного управления министерства обороны, в том числе и того моего полковника.

О том, что эти штучки были установлены в годы Второй мировой войны, догадались сразу: и упаковка взрывчатки была с соответствующей маркировкой, и шнур, и т.д. Сразу подумали, что это был период минирования Москвы – слухи же ходили, что её минировали. И тогда была поставлена задача: найти схемы минирования – чтобы искать закладки не вслепую. Самая главная печаль заключалась в том, что за эти годы, без малого за 40 лет, произошли необратимые изменения в структуре вещества: любое прикосновение было чревато. Можно было коснуться и взлететь на воздух, детонация же привела бы к тому, что сработало бы и всё остальное. В том числе и то, что не нашли, – рассказывает Александр Крушельницкий.

Так и началось очередное секретное мероприятие: разминирование. Почему этим занялись военные, а не то ведомство, которое, по логике, отвечало за закладку? По одной из версий, армейцев подключили потому, что именно там в то время были лучшие саперы, потому как в КГБ тогда разминированием не занимались. Вероятно и то, что тогдашний председатель КГБ СССР Юрий Андропов умышленно спихнул дело военным: случись что и громыхни, вся ответственность на армии, а чекисты в стороне – мы, мол, нашли и предупредили… К тому же возникало слишком много неудобных вопросов: Судоплатов, жаждущий реабилитации, всё ещё упорно настаивает, что все разминировали, а тут – подарочек от него, прямо из 1941-го года. Что же тогда получается: в 1953-м чекистов заподозрили в неискренности и сокрытии правды от партии, но доказать ничего не смогли (потому что не нашли). Или не нашли, потому как не больно-то и искали? Совершенно не нужен был Юрию Андропову – в канун его решающего броска к власти – шум, бросающий тень на компетентность вверенного ему ведомства.

Все несколько тысяч сотрудников Госплана продолжали трудиться на своих рабочих местах, ни о чем не догадываясь: их никто не оповещал. Не были оповещены и те сотни гостей столицы, которые проживали в гостиницах "Москва" и "Националь" с примкнувшим к нему "Интуристом". А еще были тысячи курсировавших мимо машин и десятки, если не сотни, тысяч пассажиров метро, которых от этих смертельных фугасов отделяло 20 сантиметров воздуха и 40-50 – бетона. И полковник, доверившийся архивисту Крушельницкому, по сути, пошел на служебное преступление, потому как иного выхода у него уже и не оставалось: задание исходило с самого верха, его надо было выполнять срочно и совершенно секретно.

Рассказывает Александр Крушельницкий:

– Разъяснив мне ситуацию, полковник доверительно сказал: "Ну, что, сделаем?" – "Сделаем!" – бодро ответствовал я. Хотя это было чрезвычайно сложно: документы ОМСБОНа я знал весьма подробно, но многие вещи там даже не упоминаются, в лучшем случае лишь подразумеваются. На протяжении оставшихся полутора рабочих дней мы честно перерыли с полковником всё, что можно и чего нельзя. И лишь в самый последний момент, когда полковник, пригорюнившись, собирался уходить, попалась мне в руки бумажка: осенью 1941-го выделены бригаде для реализации "спецмероприятий по личному устному указанию Наркома Внутренних Дел" те самые километры бикфордова и детонирующего шнуров и тонны взрывчатки… На прощание полковник скажет: "Не буду напоминать тебе, что на эту тему распространяться не стоит. На всякий случай посоветуй своим (кому "своим", не уточнял), да и сам учти: в ближайшие 10-12 дней в этом районе ни ездить в метро или в машинах, ни ходить пешком не надо. Понял?!" – "Понял, товарищ полковник!" И не ходил... Разумеется, в советской печати не появилось ни строки о героическом разминировании.

А еще через пару лет в тот же архив явился руководитель съемочной группы документального фильма "Не отдали Москвы". Направление к нам у них было от управления КГБ по Москве и Московской области. В заявке было сказано примерно следующее: согласно заказу КГБ СССР, готовится съемка фильма о героических защитниках Москвы. Идею же кино сформулировали идиотски: "Так же, как солдат бережет последнюю гранату для того, чтобы взорвать врага вместе с собой, так и Москва, готовясь к почти неизбежному вторжению германца, подложила под себя несколько десятков тонн взрывчатки, желая поднять на воздух колонны врага". Солдат – он солдат, а вот взрывать-то город собирались вместе с мирными жителями. Ведь их ни в 1941-м, ни в 1981-м никто не предупреждал, что под них заложены тонны взрывчатки. Идея была изначально гнилая, но раз дана команда... Нашел я документики, те самые. И предложил вниманию съемочной группы. Они сразу сильно возбудились. Но прошло несколько дней, и выясняется: вышестоящее руководство КГБ, узнав, что они нашли какие-то материалы на эту тему, рекомендовало им забыть, что они когда-либо что-либо видели, и в архиве сказать, что ничего не видели. Что и было сделано.

Обо всем этом Александр Крушельницкий поведал мне еще летом 1998 года, тогда же автор этих строк и подготовил первый материал о том, как судоплатовские диверсанты Москву заминировали, а разминировать "забыли". Формальности ради, решив ещё раз дополнительно проверить фактуру, я обратился в службу безопасности тогдашней Госдумы, пресс-службу мэрии Москвы и ЦОС ФСБ.

Представители думской службы безопасности среагировали практически моментально и живо, изумленно сообщив, что и понятия не имели, что в здании в 1981 году нашли взрывчатку, что проведено разминирование: "Нам никто об этом никогда не сообщал. – А обязаны были? – Конечно! Сколь эта история ни была бы старой, мы просто должны, обязаны знать и о ней, и о подобных: как мы можем обеспечивать безопасность здания Госдумы, не зная, что тут было до нас и какие еще сюрпризы тут могут появиться?!" А мэрию Москвы проблема совершенно не заинтересовала: устно, по телефону, ответили, что, мол, ничего не знаем, ничего нет, не может быть, а всё, что было – то прошло и нам не интересно. ЦОС ФСБ в духе традиций направленный редакционный запрос и вовсе проигнорировал, не удосужившись ответить ни письменно, ни устно. А потом нашлась еще взрывчатка – летом 2005 года.

Владимир Воронов

Радио Свобода

Предыдущая новость:

Масштабную туристическую застройку готовят западному берегу Крыма